Доронова Т.Н., кандидат педагогических наук, профессор кафедры Дошкольной педагогики и психологии
Татьяна Николаевна! Вы ведь педагог по образованию. Но работаете бок о бок с психологами. В какой момент своей жизни и как вы «встретились» с психологией?
Видимо, сначала надо рассказать, как я стала педагогом, что это для меня значит и с чем связано. Иначе роль психологии в моей жизни будет не совсем ясна.
Огромное уважение к педагогической деятельности я вынесла из семьи. Во-первых, у меня была замечательная, просто изумительная мама. Она любила нас, своих детей. Этой любовью была пропитана вся наша детская жизнь. Я думаю, что любовь к детям, умение с ними общаться перешли ко мне от нее. Кроме того, моя мама по образованию была учительницей начальной школы. Незадолго перед войной она окончила педучилище в городе Валуйки (оно до сих пор существует) и попросила, чтобы ее распределили в деревню, в деревенскую школу. Такая была совестливая девочка. Считала, что сельским детям тяжелее живется, чем городским, и присутствие в школе интеллигентной, образованной учительницы пойдет им на пользу. В сельской школе она проработала недолго: подвели голосовые связки. Она стала временами терять голос. Сначала на месяц, потом на два. И врачи запретили маме заниматься преподаванием. Она вернулась в город, вышла замуж и переехала жить в Москву. Но годы своей учительской жизни всегда вспоминала с нежностью и юмором. Она, например, рассказывала, как учила одного из своих первоклассников считать. «Ну, Петька, сколько у тебя домашних в семье? Назови их!» Петька называет: «Мамка, тятька и сам Петька». — «Давай-ка их посчитаем: тятька — раз, мамка — два…» — «Почем это мамка —два? Мамка тоже раз! И Петька — раз!» В том смысле, что и мама у него одна, и он сам свое имя ни с кем делить не желает. Дети в школе помогали ей, чем могли: дрова пилили, печку топили, блины на большой перемене пекли. Мама с этой огромной печкой никак не могла управиться — сноровки не было. Городская! А девчонкам деревенским растопить печку — в забаву! Не только дети ее любили, но и родители. Любили, уважали и берегли. Когда какие-то пьяные хулиганы решили ночью в школу ворваться, сельчане прибежали и маму спасли. Теплые воспоминания, однако, перемежались и с тяжелыми. Пьянство в деревне было беспробудное. И это очень угнетало… Маме я обязана сформировавшимся у меня образом сельского ребенка — наивного, очень эмоционального, отзывчивого на проявление теплых чувств. Когда я уже стала профессионалом в своей сфере, я с удовольствием занималась проблемами сельских детских садов, работой разновозрастных групп.
То есть вы выбирали профессию в русле семейных традиций?
Не могу сказать «да». Большую часть жизни мама работала бухгалтером. Но внутренние основания для моего выбора, конечно, были заложены в семье.
А кто вы по базовому образованию?
Я закончила музыкальное училище. Предполагалось, что я буду музыкальным руководителем в детском саду. Но я предпочла работать воспитателем. Мне казалось, что так я буду ближе к детям. До сих пор помню номер своего детского сада — 1737. Детский сад Тушинского машиностроительного завода. А когда я отработала воспитателем несколько лет, начальник управления образования дал мне рекомендацию в аспирантуру.
Воспитатель — аспирант? Что-то небывалое!
Это, и правда, довольно редко случается. К сожалению, тогда я не смогла воспользоваться возможностью поступить в аспирантуру: у меня родился ребенок. После выхода из декретного отпуска я еще некоторое время работала методистом в детском саду. А потом поступила в дневную аспирантуру Института дошкольного воспитания, которым руководил Александр Владимирович Запорожец. Меня привели к Николаю Николаевичу Поддьякову.
Запорожец и Поддьяков — известные отечественные психологи. Видимо, мы в нашем разговоре подошли к теме вашей встрече с психологией. Как вы открывали для себя психологию?
Сначала я изучала психологию как теоретическую дисциплину. Тема моей диссертации была связана с развитием у старших дошкольников предпосылок учебной деятельности. Я много работала с детьми. Но осмыслить происходившее, дать ему объяснение, обосновать можно было только с помощью психологии. У педагогики не было для этого собственного ресурса. Я читала работы Василия Васильевича Давыдова. Это было серьезное погружение в психологию. Кроме того, мне посчастливилось участвовать в ученых советах Института дошкольного воспитания. Это были выдающиеся советы, аналогов которым теперь уже, к сожалению, нет. Настоящее вече ученых, направленное на повышение общей психолого-педагогической культуры всех сотрудников института. Свободная дискуссия. Александр Владимирович Запорожец председательствовал. Выступали Поддьяков и Венгер. Выступали приглашенные ученые из Института общей и педагогической психологии. Там мне посчастливилось услышать Даниила Борисовича Эльконина и Софью Густавовну Якобсон.
Я думаю, что этим советам обязана формированием собственной модели дошкольного детства, его пониманием.
Психологи, с которыми вам посчастливилось встретиться, работали в сфере дошкольной психологии. А эта сфера, по моим представлениям, всегда была практико ориентированной. Психологи, работавшие с проблематикой развития дошколят, как правило, интересовались содержанием и формами педагогического вмешательства. Тем не менее по отношению к педагогам психологи всегда ощущали себя «белой костью». Вы чувствовали по отношению к себе проявление некоторого снобизма с их стороны?
Нет. Конечно, психологи были мыслящей элитой. И я это признавала. Они действительно делили мир на две части: есть психологи — и все остальные. Но в общении со мной это никак не проявлялось. Кроме того, среди педагогов были специалисты, с которыми очень считались, мнение которых учитывали: Ветлугина, Жуковская…
Вы до сих пор считаете, что психологи — элита психолого-педагогического мира?
Если честно, я считаю, что без психологов грамотно выстроить педагогическую работу невозможно. Ни программу, ни методику. Усилия сотрудников Института дошкольного воспитания в те времена были направлены на то, чтобы психологизировать педагогику, чтобы она была серьезной и не сводилась к «двум притопам, трем прихлопам». Это был один из важнейших уроков и моего аспирантского обучения. И вот, когда я уже возглавляла дошкольную лабораторию в Институте общего образования Министерства СССР, я старалась всегда иметь этот урок в виду. Министерство, несмотря на мое упоение малокомплектными сельскими садиками, решило меня от любимого дела оторвать и обязало разработать новую программу дошкольного образования. Речь шла о программе «Радуга». Для меня было очевидно, что программа должна иметь серьезное психологическое обоснование, и что без психологов мне это не осилить. Я отправилась к Марии Ивановне Лисиной с просьбой принять участие в разработке программы. Лисина согласилась. Но наш союз не состоялся в силу ужасных причин: Мария Ивановна скоропостижно скончалась. Я была в отчаянии. Меня выручило случайное совпадение обстоятельств. Во время нашей первой встречи с Лисиной в той же комнате сидела Софья Густавовна Якобсон. Она сидела к нам спиной и была занята своей работой. Но все слышала. Через некоторое время после смерти Марии Ивановны Софья Густавовна со мной связалась и дала согласие на участие в разработке программы. Мы принялись за работу. Работали над программой восемь лет.
За эти восемь лет психология и педагогика хоть раз столкнулись друг с другом по поводу каких-нибудь подходов или проблем?
Ни разу. В течение восьми лет мы с Софьей Густавовной как заводны, с утра отправлялись в детский сад на проспекте Мира. Я выполняла функции воспитателя, пыталась реализовать программные задачи, которые мы напридумывали. А Якобсон наблюдала за мной и за детьми.
Известный всей стране методист дает занятия как обычный воспитатель?
Да. И с большим удовольствием. Штатного воспитателя из этого же детского сада я на такое обречь не могла. Мы должны были критически оценивать каждый шаг в своей работе. Для воспитателя подобная критика могла оказаться травмирующей, утверждающей его в профессиональной непригодности. Поэтому Софья Густавовна сидела, выслеживала мои промахи и критиковала, а воспитатели за всем этим с упоением наблюдали. Мы и с ними обсуждали происходящее: видите, это удачно получилось. Этим уже можно воспользоваться в работе. А от этих приемов пока надо отказаться.
Вот прочитает эти строки абитуриент и подумает: для чего же мне учиться, кровь портить, если в конце концов придется восемь лет в шкуре воспитателя отбывать?
Нельзя гнушаться практики. Как говорила Софья Якобсон, нельзя стать теоретиком, минуя практику. Вот студенты-психологи чуть ли не с первых курсов знают про самооценку, про то, за счет чего она понижается или повышается. А вы пойдите и в конкретной деятельности обеспечьте ребеночку формирование адекватной самооценки.
Вы считаете, что будущим психологам необходим педагогический опыт?
Я бы не стала категорично это утверждать. Что действительно нужно будущему психологу, так это уважение к работе педагогов. Потому что без педагога психолог не сумеет реализовать ничего из придуманного в области психологии образования. Но критерий удачности педагогической деятельности всегда лежит в психологической плоскости, и оценить эффективность педагогических усилий по-настоящему тоже может только психолог.
Что бы вы пожелали тем молодым людям, которые решили связать свою дальнейшую жизнь с психологией?
Во-первых, со вниманием отнестись к психологии раннего возраста.
Для молодых людей это очень сложно. Ранний возраст не представляется им чем-то серьезным — горшки да пеленки.
Возможно, до раннего возраста нужно дозреть. Но надо иметь в виду, что за рубежом проблематика раннего возраста невероятно популярна.
Во-вторых, я хотела бы пожелать будущим студентам, выбирающим в качестве специализации дошкольную психологию, продолжительной и качественной практики в детском саду. И еще одно пожелание: нынешним психологам придется искать альянс не только с педагогами, но и с медиками. Будущее образования — в успешности развития этого тройственного союза. И в руках тех, кто завтра станет психологом.
Беседу вела Марина Аромштам
