Смирнова Е.О., доктор психологических наук, профессор кафедры возрастной психологии

Елена Олеговна! Студентам присуще ощущение, что их преподаватель так и родился на свет — в ученых степенях и званиях. Когда им вдруг становятся известны детали биографии профессора двадцати-тридцатилетней давности, они бывают удивлены, поражены. Говорят, такая информация открывает для студентов новые возможности для сдачи зачетов. Поэтому расскажите, как вы стали психологом, как состоялась ваша встреча с психологией.

Боюсь, что я разочарую ожидания читателей. В моем превращении в психолога не было никакой предопределенности, угадываемой в раннем детстве. Это произошло совершенно случайно.

Вы не одиноки. Людмила Филипповна Обухова поведала о том же: о том, как она сделала свой, ничем не предвещаемый выбор в зале приемной комиссии МГУ.

Вот-вот. Когда я училась в школе, профессии «психолог» не существовало. Не было в нашей жизни никаких психологов. И я о них не думала. Ни о психологах, ни о психологии. Я писала стихи и рассказы. И вынашивала мечту поступить на филфак или на факультет журналистики. А еще я любила математику. Так сильно любила, что меня буквально разрывало между литературой и математикой. Мне надо было найти что-то, где бы обе мои страсти объединились. И я подобрала для себя экзотический факультет под названием «Математическая лингвистика». Название меня покорило. Мне казалось, если только я туда поступлю, я постигну нечто прекрасное, глубины глубин языка. На этот самый факультет математической лингвистики МГУ я и пыталась поступить.

Но что-то не сложилось?

На вступительных экзаменах я получила все четверки. Я была уверена, что набранных баллов будет достаточно для зачисления. А я была девушкой честолюбивой, медалисткой…

Мысль о том, что поступление может быть отсрочено, отложено на год, казалась невыносимой?

Абсолютно невыносимой. А меньше, чем на МГУ, я была не согласна.

И вот, на грани истерики, я уселась листать справочник университета в надежде отыскать там нечто, что могло бы меня спасти. Листала-листала и натолкнулась на название «Факультет психологии». Об этом факультете тогда никто слыхом не слыхивал. Его только-только открыли. До сих пор было лишь отделение психологии на философском факультете. Я обнаруживаю, что на этом новоиспеченном факультете предполагается изучать и математику, и гуманитарные дисциплины. Это мне понравилось. Я подумала, что понять, как устроен человек, было бы интересно. Пожалуй, это не менее интересно, чем устройство языка.

Еще я подумала, что профилирующим предметом на психфаке является моя любимая математика и что эту математику я, пожалуй, сумею сдать. И вот я бегом-бегом побежала в приемную комиссию, потому что времени до конца вступительной сессии почти не оставалось. Попала в последний поток и попала на экзамен. Попала и сдала математику на «пять». Поскольку я была медалистка, пятерки по математике для поступления оказалось достаточно: когда пришли результаты, мне тут же выписали студенческий билет.

Это было событие из разряда чудес. В 1966 году, в связи с переходом с одиннадцатилетнего на десятилетнее образование, одиннадцатые и десятые классы выпустились вместе. Конкурсы в вузы были огромные. Получи я четверку, на другие экзамены у меня бы уже не было времени. Открой справочник днем позже, я бы не успела и математику сдать. И тогда я не стала бы психологом.

Кстати, потом стало известно, что набрала проходной балл для поступления на факультет математической лингвистики.

Теперь не жалеете?

Я думаю: какое счастье, что я туда не пошла. Была бы теперь каким-нибудь лингвистом или кибернетиком — и что бы делала?

Нереализованная историческая траектория. Мы никогда не узнаем, что потеряло наше Отечество из-за честолюбия и страхов абитуриентки Смирновой. Но зато мы очень хорошо знаем, что оно приобрело в результате того, что Елена Олеговна стала студенткой психфака. А как вы ощущали себя в роли студента факультета психологии?

На первых курсах я вообще с трудом понимала, что такое психология. Кроме того, моя самонадеянность, граничившая с наглостью, не давала мне возможности оценить своих учителей. А учителя у нас были гениальные. Только представьте: нам читали лекции Леонтьев, Лурия, Давыдов, Эльконин, Запорожец…

Так это сегодня они занесены в список классиков. А тогда еще числились в рядах простых смертных. Да и психология как наука только-только начинала расправлять плечи…

Но я тогда не была способна ни психологию оценить, ни своих учителей… Ценила я только свою бурную, феерическую студенческую жизнь. А она состояла из бесконечных конкурсов самодеятельности, капустников и спектаклей. Театром мы просто бредили. И со своим будущим мужем, Владимиром Собкиным, я познакомилась «на сцене».

Он тоже любил капустники?

Он был бесподобным артистом. Участвовал во всех театрализованных конкурсах. На него ходили смотреть студенты со всей Москвы. За это его и взяли на психфак. Тогда межинститутские состязания разных видов считались очень важными, победы приносили вузам «очки», повышали их рейтинг. Собкин, по решению семьи, поступал и поступил в МАДИ. Но у него был друг, лучший друг, Женя Арье (ныне режиссер с мировым именем). С Женей они в свое время вместе организовали школьный театр. И вот Женя, который поступил на психфак, все время агитировал Собкина туда перейти. В результате он и перешел, обязуясь в течение трех лет досдать какие-то дисциплины. С переводом Собкина наш факультет сразу занял второе место в университетском конкурсе художественной самодеятельности. Первое место было у физиков. На физфаке учились Сергей и Татьяна Никитины. Их дуэт был вне конкуренции. Потом Владимир Самуилович создал у нас на факультете театр. Мы ставили большие, серьезные пьесы. Я считаю, на профессиональном уровне. Писали тексты, обсуждали, учили, ночами репетировали.

Ваши занятия психологией как-то увязывались с театром?

Мы пытались понять своих героев, подробнейшим образом разбирали их характеры. Недавно Собкин нашел дневник, в котором он подробно описывал каждую репетицию. Удивительное дело: никто его к этому не обязывал, никогда он не думал, что эти записи кто-то когда-нибудь прочтет. Но мы все делали очень серьезно, с полной самоотдачей. Потом, когда я пошла работать в Психологический институт РАО, наши занятия театром переросли в традицию институтских капустников. Я писала для капустников стихи. Сейчас обнаруживаю «блуждающие» в Интернете «психологические народные песни» — о личности, о деятельности, о сознании — и прямо крикнуть хочется: «Это я придумала!» А какие замечательные елки мы устраивали! Лет до сорока я была бессменной Снегурочкой.

Вы смогли удовлетворить свой интерес к пониманию человека в неформальной студенческой жизни, через театр. А как трансформировалось понятие «психология»?

На третьем курсе я написала курсовую работу по Пиаже и показала ее Людмиле Филипповне Обуховой.

Она тогда была совсем молоденькая?

Мне кажется, она с тех пор мало изменилась. Под руководством Людмилы Филипповны я писала свою первую курсовую работу. (Отношение к ней как к руководителю я сохранила по сей день.) Она прочитала мое сочинение и говорит: «Неплохая работа… А чем ты вообще хочешь заниматься?» Я даже раздумывать не стала: «Хочу заниматься самыми-самыми маленькими!»

Так сразу и определили свой интерес? Почему?

Мне казалось, если мы поймем, как зарождается характер человека, как развивается ребенок в первые годы своей жизни, мы сможем правильно его воспитывать. Мы научимся выращивать хороших людей.

Так это же педагогический мотив?

Педагогический. Но реализовать его я предполагала через генетико-моделирующий эксперимент. Людмила Филипповна подумала и говорит: «Я знаю человека, который тебе нужен». Взяла меня за руку и привела на Большую Никитскую (бывшую улицу Герцена), в лабораторию Майи Ивановны Лисиной. И вот уже сорок лет как я работаю в этой самой комнате.

Это тоже, по-вашему, произошло благодаря случайным обстоятельствам?

Думаю, да. Если бы Людмила Филипповна не руководила моей первой курсовой работой, если бы ей в голову не пришла мысль познакомить меня с Лисиной, все могло сложиться по-другому.

С тех пор, вы сказали, прошло сорок лет. А что стало с тем романтическим посылом по воспитанию хороших людей? Он подвергся какой-то трансформации?

Конечно.

Но что-то от него осталось?

Теперь я говорю не о формировании человека, а о создании оптимальных условий для его развития. О роли взрослого в организации этих условий. Наши возможности — и понимания, и влияния — не беспредельны. В жизни мы далеко не все можем делать по плану и в соответствии со своими желаниями.

Обрисовались границы возможностей психолога и педагога?

Эти границы всегда непонятны. Мы никогда не можем прогнозировать судьбу ребенка наверняка, мы не можем гарантировать детям успехов и достижений в будущем. В том числе и собственным детям…

В ответ на мою просьбу напутствовать абитуриентов и студентов, Людмила Филипповна посоветовала им всегда помнить о целебности занятий психологией: сказала, что психологи долго живут. И еще о том, что психология — это очень интересно.

Психология — это, действительно, всегда интересно. Но при условии, что с годами ты не обрастаешь самодовольством и чувством обретенной истины. Если ты не успокаиваешься в уверенности, что истина вся без остатка содержится в некой конкретной теории. Я не люблю, когда людям все понятно: вот это — деятельность, это — сознание, это — опосредованность… Такая позиция сильно мешает действительному пониманию человека. Как, к примеру, объяснить, что одни люди добрые, а другие — жадные? Почему некоторые думают только о себе и видят в окружающих только своих врагов? Казалось бы, простые вопросы. Только ответы на них искать трудно. Именно в этом поиске и заключается интерес.

То есть интересно до тех пор, пока есть вопросы?

Да. Что касается долгой жизни психологов… Майя Ивановна умерла в возрасте 56 лет. Вряд ли ее жизнь можно считать долгой.

С ее кончиной ко мне пришло ощущение ответственности за целое направление в психологии — за психологию раннего детства. Я стала воспринимать свою работу в детской психологии с точки зрения долга. Если хотите, я стала думать о ней как о миссии. Как бы ни трансформировались мои представления о возможностях педагогического влияния на ребенка, я до сих пор убеждена: если мы хотим понять нечто существенное о человеке, ключи к пониманию — в начале его жизненного пути.

Беседу вела Марина Аромштам